?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

В личных разговорах, в публичных дебатах, в интернетовских дискуссиях по отношению к каким-либо идеям или взглядам оппонента то и дело употребляются слова "шизофренический" или "бредовый". Зачастую это просто попытки оскорбить (именно попытки - потому что в факте болезни ничего оскорбительного для культурного человека быть не может), но бывают случаи, когда люди действительно уверены, что мнения их оппонентов настолько нелепы, что могут быть порождены только больной психикой. Заодно это еще и прекрасный повод избежать лишней дискуссии - мол, если высказываемая идея "шизофренична", то и опровергать ее излишне, за нее говорит сам по себе ее психопатологический характер. Однако же, коль скоро человек начинает прибегать к "психиатрической" аргументации, ему следовало бы учитывать один важный нюанс.

Дело в том, что обывательская "диагностика" психических отклонений строится на содержании высказываемых идей. Вывод о "нормальности" или "болезненности" идей строиться на их правдоподобии и соответствии неким смутно понимаемым критериям "здравого смысла". Если человек говорит что-то, что не слишком расходится с моими взглядами - его идеи нормальны. Если же он начинает рассказывать или доказывать нечто, что мне представляется заведомо невероятным, нелепым - это идеи бредовые, шизофренические и т.д. - конкретное наименование подбирается в зависимости от эрудиции "диагноста".

На самом деле в психиатрической диагностики важно не столько содержание, сколько форма идей. Определяющим фактором будет не то, что человек говорит, а как он это говорит, какова структура его идей, как он аргументирует и каким образом их оценивает. Конечно же, если высказываемые идеи заведомо неправдоподобны, то вероятность их психопатологичности возрастает. Но психиатрические пациенты далеко не всегда рассказывают о том, что их преследуют инопланетяне, которые вживили им в мозг чип и через него вкладывают им в голову чужие мысли, или что они стали жертвами бесов, насильно заставляющих их говорить и делать то, чего они не хотят (причем, заметим, даже в отношении таких идей найдутся вполне здоровые люди, которые не посчитают их заведомо невероятными). Зачастую говорят о неверности супруга или супруги, о прослушивании телефона со стороны спецслужб, о том, что соседи вываливают мусор под дверь и стучат по ночам, чтобы не дать поспать. Ничего из этого нельзя признать совершенно невозможным, такие вещи то и дело случаются в реальной действительности.

Диагностика в психиатрии не ставит вопрос о том, насколько соответствует реальности то, что рассказывает пациент (да и как можно было, к примеру, проверить истинность или ложность идей супружеской измены?). Для нее важно выяснить, каким образом человек пришел к тем выводам, на которых он настаивает, а так же - имеются ли у человека какие-либо другие особенности, позволяющие заподозрить наличие психических отклонений. Не учитывая это, ориентироваться только на содержании идей, игнорируя при этом их форму, структуру, генезис, - можно очень здорово ошибиться.

Классическим примером такой ошибки (и даже нескольких ошибок, как увидим), является знаменитая "чаадаевская история", случившаяся в России в 1836 году. Эту историю можно было бы отнести к одному из первых проявлений в России т.н. "карательной психиатрии", но проблема в том, что психиатрической "диагностикой" в ней занимались люди, к психиатрии никакого отношения не имеющие.

П.Я. Чаадаев

Публикация "Философического письма" Петра Яковлевича Чаадаева, содержащего, среди прочего, резкие негативные отзывы о прошлом и современном состоянии России, произвело, по выражению Герцена, эффект выстрела в глухой ночи. Первая реакция общественности, за редким исключением (кажется, только Пушкин понял своего давнего друга по-настоящему), была негодующей. Николай I, ознакомившись с "Письмом" и докладом о нем министра просвещения Уварова, написал: "Прочитав статью, нахожу, что содержание оной смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного" (курсив мой). Спорить с венценосным диагностом никто не стал, московские власти "официально" объявили Чаадаева "сумасшедшим" и учредили за ним медико-полицейский надзор. Характерно, что нигде не упоминалось ни о каком-либо участии настоящих психиатров в диагностике, надзоре и лечении Чаадаева, равным образом никто не озаботился уточнить, о каком именно психическом заболевании в данном случае идет речь.

Николай I

Если власти, зачисляя Чаадаева в "сумасшедшие", рассчитывали тем самым нивелировать влияние его "Письма" на общество, то цели они не достигли и достигнуть не могли. И дело тут не в психическом здоровье "басманного философа". Парадокс в том, что Николай I был прав в том смысле, что Чаадаев действительно страдал психическим недугом, который он сам и близкие к нему люди невнятно называли то "ипохондрией", то "нервическими припадками", но царь ошибся, полагая, что идейное содержание чаадаевских взглядов можно напрямую вывести из его психопатологических переживаний и тем самым обесценить в "дерзостную бессмыслицу". Николай Павлович лишь случайно "угадал" наличие у Чаадаева психических проблем, но при этом руководствовался ложным, обывательским критерием - "содержанием" его статьи. Угадав в малом, он ошибся в главном: статья Чаадаева отнюдь не была психопатологична, она была по-настоящему гениальна, и неспроста из нее, как из семени, выросли едва ли не все значимые направления русской общественной мысли - от западников и славянофилов до герценовских прозрений о русском социализме и до соловьевской всемирной теократии.

Хотя, конечно, любая идея, подобно произведению искусства, не бывает полностью свободна от личности ее творца, и чаадаевская идея - не исключение. Был ли Чаадаев действительно психически болен и, если да, чем именно, отразились ли особенности его психики в его взглядах и каким образом, - все это предметы, достойные отдельного подробнейшего рассмотрения. Пока что отложим их в сторону и посмотрим на людей, которые вместе с ним оказались замешаны в "чаадаевской истории" и пострадали не меньше, а даже больше его.

Моральные страдания Чаадаева, конечно, были велики, но, в целом, с учетом реалий николаевского времени, можно сказать, что отделался он сравнительно легко: через год надзор, и без того скорее символический (изредка его посещал на дому полицейский доктор Гульковский) был снят, и Чаадаев продолжал жить, как жил прежде. А вот цензор Болдырев, пропустивший "Философическое письмо" в печать, лишился работы. Редактор же "Телескопа", в котором вышла чаадаевская статья, Надеждин, был выслан под надзор полиции в город с устрашающим названием Усть-Сысольск. Надо заметить, что Чаадаев, напуганный преследованиями властей, фактически "топил" цензора и особенно редактора, представляя дело так, что "Письмо" было напечатано без его ведома и чуть ли не против его воли. Ну, да мы с жандармами не общались, так что не нам его осуждать. Интереснее другое: Чаадаев, пытаясь "посильнее" извиниться перед властями, громогласно отрекся даже от адресатки своего "Философического письма"

Дело в том, что, называя статьи "Письмами", Чаадаев вовсе не стилизировался под популярный тогда эпистолярный жанр. Поводом к написанию первого, того самого, самого скандального письма, послужило послание, полученное от близкой знакомой и соседки по имении. Корреспондентку Петра Яковлевича звали Екатерина Дмитриевна Панова, урожденная Улыбышева. Послание Пановой не содержало в себе ничего, кроме характерных для дамских корреспонденток "басманного философа" полупризнаний, восторженной экзальтации и псевдорелигиозного резонерства. Но Петр Яковлевич сел писать ответ, от частного случая перешел к вопросам всемирно-историческим и философским, так что письмо все разрасталось и разрасталось, хотя посылать его вскоре стало вроде как некому - из-за кредитных вопросов между Чаадаевым и семьей Пановых возникло отчуждение.

Судьба снова сблизила автора и адресата "Первого философического письма" на исходе 1836 года. Почти в то же время, когда Чаадаеву выносил свой вердикт психиатр-любитель Всероссийский, Екатерину Панову по настоянию ее мужа в губернском московском правлении освидетельствовали на предмет ее умственных способностей. Губернское правление признало ее ненормальной и присудило отправить в лечебное заведение.

По видимому, уже после этого Чаадаев в письме к московскому обер-полицмейстеру Цынскому спешил дистанцироваться от своей корреспондентки: "Что касается до того, что эта несчастная женщина теперь в сумасшествии, говорит, например, что она республиканка, что она молилась за поляков и прочий вздор, то я уверен, что если спросить ее, говорил ли я с ней когда-либо про что-либо подобное, то она, несмотря на свое жалкое положение, несмотря на то, что почитает себя бессмертною, конечно, скажет, что нет".

Усадьба Левашевой на Новой Басманной, место жительства "басманного философа"

Чаадаев тут не лукавил, не мог обращаться к Пановой с такого рода проповедями: он был по убеждениям монархист, а подавление русскими войсками польского восстания (как позже и венгерской революции) он приветствовал. Но примечательно, что его, в первую очередь, заинтересовали слова Пановой о республиканстве и сочувствии полякам. Судя по тому, что он перечисляет их в одном ряду с идеей Пановой о своем бессмертии, эти идеи представляются Чаадаеву плодом "сумасшествия". Невольно возникает вопрос - не так ли точно оценили их эксперты из московского губернского правления и на основании ли одних только этих идей (точнее, их якобы абсолютно нелепого содержания) она была признана "ненормальной" и достойной помещения в психиатрическую больницу?

По крайней мере, именно так поняли дело многие исследователи жизни и творчества Чаадаева. Вот что писалось в книге А. Лебедева, выпущенной в 1965 году в знаменитой серии "ЖЗЛ":  "....Чаадаев принес ей трагедию. Не последнюю роль в этой трагедии, как видно, должен был сыграть и сам факт публичного посвящения ей одиозных по тем временам "Философических писем". И если Чаадаева за эти письма объявили сумасшедшим, то Панову в конце концов по настоянию мужа на самом деле засадили в сумасшедший дом. Жутью веет от официального акта губернского московского правления, свидетельствовавшего в конце 1836 года умственные способности Пановой и признавшего ее сумасшедшей. Спрошенная, "довольна ли она местом своего жительства", Панова с заученной, почти солдатской четкостью отвечала: "Я самая счастливая женщина во всем мире и всем...довольна". А когда ее вслед за тем попросили рассказать о состоянии ее нервной системы, Панова заявила, что нервы у нее "до того раздражены, что я дрожу до отчаяния, до исступления, а особенно когда начинают меня бить и вязать". Пановой было тогда 32 года".

Царское правительство, не довольствуясь расправой с Чаадаевым, запирает в психушку его несчастную корреспондентку, чья вина лишь в том, что он адресовал ей свое злополучное первое "философическое" письмо, где ее бьют, связывают и превращают в автомат, бездумно выкрикивающий заученные фразы - так поймет это место человек, не знакомый с "чаадаевской" темой по другим источникам.

Преображенская московская больница, куда была помещена Е.Д. Панова.

А между тем, последовательность событий немного иная. Сначала было освидетельствование, на котором Панова с "солдатской четкостью" и сообщала о том, что ее бьют и связывают и только после этого, на основании этого освидетельствования, ее признают ненормальной и приписывают поместить в лечебное учреждение. Согласитесь, что картина существенно меняется, хотя и не становится более ясной, скорее наоборот. И прежде всего, возникает вопрос: кто же применял к несчастной Пановой избиения и связывания?

Но прежде чем выяснить это, попробуем все-таки разобраться - была ли она и в самом деле психически больна? Или же вся ее болезнь заключалась в республиканских взглядах, склонностью к католичеству и сочувствию польскому восстанию? И что она, подобно Чаадаеву, стала жертвой все той же ошибки, в которую впадают все занимающиеся психиатрии профаны - ставить диагноз на основе "нелепости" содержания высказываемых идей?

На первый взгляд, все как будто так и есть. Обратимся к тому месту из капитального труда Лемке "Николаевские жандармы и русская литература", к которому восходят все без исключения описания "дела Пановой" у последующих исследователей: "17-го декабря московское губернское правление свидетельствовало умственные способности Екатерины Дмитриевны Пановой, урожденной Улыбышевой, по просьбе мужа ея, пожелавшего поместить жену в лечебное заведение Саблера. Из ответов, данных ею на вопросы правления, видно, что Пановой было 32 года, что замужем она пятнадцать лет, детей не имеет; живет всегда в Москве, зимою же иногда в деревне, где владеет 150 душами. На вопрос: "довольна ли она своим местом жительства?", Панова отвечала: "я самая счастливая женщина во всем мире и всем довольна". На вопрос: "чтит ли она и исполняет ли она законы как духовные, так и гражданские?" последовал ответ: "В законах гражданских я, как республиканка, по-религии же я также исполняю законы духовные, как и вы все, господа, а когда была польская война, то я молилась Богу, чтобы Он полякам ниспослал победу". Когда же ей сказали, что она лучше бы сделала, если бы молилась за русских, Панова ответила: "молилась Богу за поляков, потому что они сражались за вольность". О своих нервах она заявила, что они "до того раздражительны, что я дрожу до отчаяния, до исступления, а особенно когда меня начинают бить и вязать". Все это, особенно моление за поляков, дало основание правлению признать Панову "в расстроенном состоянии умственных способностей" и поместить в сумасшедший дом".

Если в протоколах заседания правления ничего больше не было, то выходит, что Панова и впрямь была здорова. Понятно, что сочувствие полякам, будь оно обоснованным или нет, правильным или ложным, в любом случае психопатологическим не является. Психиатра, правда, насторожила бы манера речи Пановой (именно та "солдатская четкость", подмеченная Лебедевым, излишняя экзальтированность - не просто "довольна", а "самая счастливая женщина во всем мире"), резкие противоречия в ее ответах (то она "всем довольна", то нервы "раздражительны", ее бьют и связывают), излишняя откровенность, переходящая в провокационность (она буквально "выскочила" со своими молитвами за поляков, хотя спрашивали ее о другом). Да вообще, не мешало бы поподробнее расспросить, как именно она дрожит, и что понимает под "отчаянием" и "исступлением", и кто и за что ее бьет... Но что там говорить, - маемо то що маемо, а из представленных материалов уверенно заявить, что Панова больна, не представляется возможным.

И Лемке, вроде бы с полным основанием, подытоживает: "Читателю ясно, что мы имеем здесь один из тех многих, особенно в старину, случаев, когда за небольшую даже взятку можно было сгноить человека в ужасно обставленных желтых домах". Из текста можно понять, что в даче "небольшой даже взятки" Лемке подозревает мужа Пановой. Это выставляет Панова, известного агронома и писателя,  в очень неблагоприятном свете. Если добавить к этому, что родная тетка Чаадаева именовала Панова "вертопрахом" и что среди современников ходила сплетня, будто он из корыстных побуждений работал в тайной полиции, то краски сгущаются еще больше. Правда, сплетня, пусть даже и пущенная современниками - это не факт, это скорее его антитеза, помеха. Вон про Екатерину Панову один из современников говорил: "гадкая собою, глупая bas bleu и страшная б...." и удивлялся, как мог Чаадаев компрометировать себя какими-либо отношениями с ней.
Но вот музыковед Штейнберг в 1968 году уверенно заявила, что Панов действительно с умыслом сдал супругу в сумасшедший дом, чтобы прибрать к рукам ее состояние. Правда, музыковед так и не разобралась для себя - сдал ли он ее здоровой или сначала свел с ума, а потом уже сбагрил в дурку. Но сам факт злого умысла и непорядочного поведения Панова, казалось бы, сомнений не вызывает. Дело в том, что Штейнберг опубликовала еще одно письмо от Екатерины Пановой к Чаадаеву, в котором она рассказывает о событиях, предшествующих ее освидетельствованию московским правлением. И вроде бы это письмо в полной мере доказывает виновность Василия Панина. На самом деле это письмо доказывает нечто совсем другое, но прочитайте для начала вот тут перевод этого письма:

Как видим, в этом письме Екатерина Дмитриевна выдвигает против мужа целый ряд тяжелых обвинений. Проверить их истинность или ложность за давностью лет и скудостью материалов невозможно. Однако же, не могут не настораживать сразу несколько обстоятельств.

Во-первых, сама по себя массивность и тяжесть обвинений. Что Панов был неискренним человеком, плохим хозяйственником, что он понаделал долгов и выманивал у жены ее средства, что он плохо обращался с крестьянами, что он в открытую жил с любовницей при жене, которую запирал, морил голодом и холодом и над которой цинично насмехался, - все эти вещи, взятые по отдельности, не могут считаться заведомо невероятными. Но когда они сразу и вдруг проявляются у одного человека, причем сообщается о них в одном-единственном письме и как бы между прочим, через запятую, не переводя дыхание, - это уже кажется несколько странным. Во-вторых, тяжести выдвигаемых Панову обвинений противоречит тот факт, что Екатерина Дмитриевна категорически отказывается сообщать о них кому то ни было - родственникам, властям, обществу, - хотя вроде должна была бы это сделать, хотя бы из-за опасности для собственной жизни. Исключение она делает только для Чаадаева, - по особым причинам, о которых чуть ниже.

Письмо Пановой настолько перегружено разнородной информацией, что не сразу поймешь, какова в ней главная тема и с какой целью оно вообще написано. Явно не за тем, чтобы обличить мужа, - ведь Панова настойчиво призывает Чаадаева сжечь письмо, тем самым исключив любую возможность обнародования приводимых ей сведений. В начале письма видно, что Панова накануне где-то в обществе виделась с Чаадаевым, хотела побеседовать с ним поближе, но этого не получилось. Панова решила, что Чаадаев "предубежден" против нее, и предположила, что муж, который так же незадолго до того виделся с Чаадаевым ("Вы сказали мне вчера, что он приходил к Вам!"), оговорил ее ("что я низкая и презренная женщина, как, может быть, старался утверждать Панов"). Чего же именно опасается Панова? Возможно, того, что муж что-то рассказал об отношении Пановой к Чаадаеву ("Он знает мое мнение о Вас, может быть, он думает, что Вы уже осведомлены об этих обстоятельствах"). Но есть и еще одно обстоятельство.

В конце письма, с нарочитой небрежностью, сразу за попыткой изобразить светскую болтовню о "Будочнике" ("Будочник-оратор" Марлинского??) и Глинке (композиторе?) Панова небрежно упоминает о каком-то человеке, которого она называет "Царевичем" и которому она безвозвратно "дала, что имела". Панова так неуклюже изображает небрежность, отводя подозрения во влюбленности, что невольно эти самые подозрения усиливает. И вслед за тем идет просьба о личной встрече, - вот, собственно, цель этого послания.

Теперь структура письма предстает в новом свете.

Итак, Панова желает личной встречи Чаадаевым; опасаясь, что муж наговорил о ней много нехорошего (в том числе и про "Царевича"), она спешит оправдаться; оправдываясь, она старается дискредитировать мужа, возвращая ему, среди прочего, обвинение в измене: это не у меня любовник, это он завел любовницу, да и вообще он мерзкий человек, он делал еще то-то, то-то и то-то. Понятно тогда, почему Панова не спешит оповестить мир о его преступлениях: ей важно лишь, чтобы Чаадаев им поверил, потеряв тем самым доверие к сведениям мужа о "Царевиче". Распространять же все это дальше ни к чему: тут слишком интимная, щекотливая тема.

Это, конечно, не отменяет вопрос о правдивости ее контробвинений. "Скажите, неужели Вы считаете меня способной выдумывать такие вещи!", - восклицает Панова, словно чувствуя, что у нее явный "перебор". В принципе, выдумать можно все что угодно, но давайте все-таки исходить из презумпции правдивости. Люди, испытывающие психопатологические переживания, не выдумывают их, они переживают их как реальность.

А Панова в своем письме совсем не думает отрицать, что она психически больна. Она только настаивает на том, что муж целенаправленно свел ее с ума, чтобы завладеть ее имуществом. Но как она обосновывает это? "Я заявила ему, что мы больше не сможем жить вместе, а если он будет чинить препятствия, я расскажу о его поведении своим братьям, — то, чего он боялся больше всего на свете. Что же он сделал, по-вашему? Каждый день я с удивлением замечала у себя самые странные симптомы: я не могла сделать шага, не обливаясь потом, руки дрожали так, что скоро для меня стало невозможно писать, я совершенно потеряла сон, а всякий раз, когда мне удавалось на несколько мгновений заснуть, я бывала внезапно разбужена каким-нибудь неожиданным шумом, то швыряли оземь тарелки или хлопали с грохотом дверями, даже среди ночи". Сразу за гипотетическим объяснением зловредного поведения мужа идет описание результатов его деятельности, - потливости, тремора, бессонницы. Нет никакого промежуточного звена, нет объяснений того, как ему удалось этого добиться, нет и доказательств - все преподносится как само собой разумеющийся факт, в достоверности которого нельзя усомнится.

А это уже ничто иное, как бредовая идея, точнее, одна из ее разновидностей, - бред преследования.

Правда, в отношении бессонницы Панова вроде находит объяснение того, как мужу удалось этого добиться, - ночной шум, битье тарелок, хлопанье дверьми. Психопатологически это напоминает отрывочные кратковременные галлюцинации в продромальной стадии психоза. Позже они обычно развертываются в полноценные слуховые галлюцинации, которым в рассказе Пановой идеально соответствуют словесные издевательства мужа и его любовницы. Характерны и темы: насмешки, передразнивания, сообщения о страшных несчастьях, которые уже сбылись или скоро сбудутся ("Он извещал меня о смерти маменьки, или об отъезде моего брата за границу; я верила всем его ужасным новостям и испускала крики тоски и отчаяния, которые он передразнивал со своею любовницей, издеваясь надо мной!"). Так же типичны обращения голосов друг к другу и обсуждение состояния больного ("он сказал своей любовнице — слава богу, да, он сказал «Слава бога!,  теперь нам нечего бояться, выздоровеет она или нет, теперь она сумасшедшая, и никто не поверит ей, надо отвезти ее в Москву, поместить в сумасшедший дом, я буду управлять ее состоянием, и все будет кончено!").

Когда Панова рассказывает об отчаянии, страхах, нежелании жить (на коленях просила дать ей умереть) суицидальных мыслях и приготовлениях (как бы ни попала к ней азотная кислота и была ли это вообще она, но Панова ее долго и тщательно хранила), все это полностью вписывается в структуру психотического расстройства. Сложнее понять, каково соотношение реальности, вымысла, ложных воспоминаний и психотических переживаний в других сообщаемых ею фактах. История с изоляцией в холодной комнате и кормление через окошко может быть отражением того, что ее действительно запирали во время особо бурных психомоторных припадков или агрессии. Отсюда, может быть, проистекают и ее сообщения губернскому правлению об избиениях и связывании. Хотя, с другой стороны, тема связывания и избиения мужем, в соединении с мотивом насмехающейся соперницы, отсылает к садомазохистским фантазиям. Эпизод с врачом, советующим Пановой немедленно оставить "палача", возможно, - искаженное воспоминание о реальном враче, уговорившем ее переехать в клинику ("вам здесь небезопасно, поедем со мной", - часто употребляемый с такими больными прием), правда, далее следует сообщение об "отъезде за границу", сведения о котором до наших дней не дошли.

В целом, сколь ни отрывочны имеющееся данные, все же это письмо, совокупно с поведением Пановой на освидетельствовании и с упоминанием Чаадаевым ее уверенности в собственном бессмертии, позволяет с достаточной долей уверенности предположить наличие у нее галлюцинаторно-параноидного синдрома. Более точная нозологическя диагностика вряд ли возможна. Хотя внешне проявления болезни Екатерины Пановой очень сходны с шизофренией, однако же нельзя уверенно исключить как наличие какого-либо органического поражения, так и интерпретации всех ее рассказов как проявления, например, истерической фантастической псевдологии.

В любом случае, Штейнберг поступила неосмотрительно, не критически поверив сведениям Пановой о своем муже и повторив обвинения против него, для верности еще и приведя сплетню о его шпионском ремесле! Она впала в ту же ошибку, что царь Николай Павлович, только с обратным знаком: тот счел человека сумасшедшим, посчитав содержание его статьи бессмыслицей, а Штейнберг приняла галлюцинаторно-бредовые переживания за истину, потому что они показались ей правдоподобными!

О дальнейшей участи Пановой известно очень мало. Как мы помним, ее поместили в лечебницу Саблера - через год с небольшим она будет названа Преображенской больницей (сейчас - Психиатрическая клиническая больница N3 им. В.А. Гиляровского). Неизвестно, сколько пробыла Панова в Преображенской больнице. В 1843 году она, говоря словами из письма ее брата Александра, "оставившая мужа и совершенно потерянная" жила у другого своего брата, Владимира, причем жила "с каким-то побродягою". В 1858 году, после смерти Александра, она унаследовала его рукописи и книги. Последние годы она провела приживалкой при вдове Александра Улыбашева, в имение которой приехала однажды на телеге, с костылями и, встав на колени, умоляла ее простить и дать пристанища. Ей дали место в старой избенке во дворе, куда ей носили еду. Когда и где Екатерина Панова умерла - неизвестно. Могила ее не сохранилась.

В целом, картина последних лет жизни Пановой в чем-то напоминает характерный шизофренический дефект с нарастанием замкнутости, социальным снижением, сужением жизненной активности и круга интересов, но сведения слишком уж отрывочны, чтобы говорить об этом уверенно.

Еще раз стоит повторить: нужен тщательный поиск в архивах московской психиатрической больницы имени Гиляровского. Обнаружение истории болезни Екатерины Пановой на многое пролило бы свет.

Posts from This Journal by “Психиатрия” Tag

Comments

( 12 comments — Leave a comment )
npo_cmak
Apr. 6th, 2015 02:10 pm (UTC)
поменяйте в заголовке
Ю на Е...:))) тогда фсё срастётся...
kybaman
Apr. 6th, 2015 02:11 pm (UTC)
Ну... За кропотливость! По пиисят...
smerchenko
Apr. 6th, 2015 03:06 pm (UTC)
тут по сто)))
forest_alex
Apr. 6th, 2015 02:51 pm (UTC)
Всегда придерживался обратной точки зрения на форму и содержание :) Если говорить про диагностику психических заболеваний, то там должны фигурировать какие-то другие показатели. Так на вскидку сразу и не сформулирую.

А про Чаадаева - да, любопытно :)
alexgrybin
Apr. 6th, 2015 03:11 pm (UTC)
Занятно, что врачебная комиссия таки не удосужилась провести медицинский осмотр Пановой на предмет наличия шрамов, ссадин, синяков и прочих телесных повреждений после её заявления о том, что её вяжут и бьют. А ещё занятнее, что и автор старт-поста факту отсутствия медицинского заключения о её физическом, а не психическом, состоянии не придаёт ни малейшего значения. Ну, а про то что в случае Чаадаева, в общем-то одна и та же, психиатрия оказалась: "карательной" -а случае Пановой лечебной - даже говорить не стану более подробно.
muennich
Apr. 6th, 2015 10:11 pm (UTC)
С Чаадаевым психиатры не работали. Диагностику и лечение проводили профаны
pravdoiskanie
Apr. 13th, 2015 02:57 pm (UTC)
Эти гэбэшние обвинения от православия пошли!
Говорили ведь: "душевно больные, бесноватые, сектанты, еретики" - и потом жгли!
dmitriyraevskiy
Apr. 13th, 2015 03:28 pm (UTC)
Классная статья.
Кропотливая, научный обзор.
Кстати, нечто подобное существует даже в наше время.
Я лично наблюдал трагедию в семье, где родители (влиятельные люди) использовали связи докторов психиатрии для того, чтобы запугать дочь и навязать ей свои решения. Девушка перепугалась что ее упрячут в психушку и не стала противиться родителям. Но стала очень неуравновешена. Ужасно, что нечто подобное бывает в наше время.
muennich
Apr. 13th, 2015 08:22 pm (UTC)
Спасибо за поддержку
yanatol
Apr. 13th, 2015 04:43 pm (UTC)
панятие нормы
в каждом обществе -сваё!
в Расии главная праблема - связана со вхаждением дикарей в цивилизадцею.
как эта паказана в Аватаре..
sowetnik_p
Apr. 14th, 2015 06:51 am (UTC)
Это же свойства простых умов, что ни на них смотреть-то! Хоть простые умы и являются девяностой частью нашего общества, хе-хе
Ты посмотри в каком формате хоть разговаривает империя и нью-хохлы-государственники, - мама родная, примитив мемовский!

Художник Ёкабака задружил)
muennich
Apr. 14th, 2015 07:31 am (UTC)
Взаимно
( 12 comments — Leave a comment )